История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье

лишь орудием в его руках. Вероятно, по этой причине он решил погубить Клемента и тайно подготовил против него обвинение, по своему обыкновению снабдив доносчиков и свидетелей нужными материалами. Пока заговор зрел, Домициан осыпал свою жертву ещё большими ласками, чем прежде. Однажды, прогуливаясь с Клементом в носилках и заметив своего доносчика, он сказал: «Не хочешь ли, чтобы мы завтра выслушали этого презренного раба?» На следующий день он начал процесс и приговорил обвиняемого к смерти.

Он находил удовольствие в том, чтобы соединять жестокость с оскорблением, и никогда не выносил смертного приговора, не сопроводив его лицемерными заверениями в милосердии. Однажды, когда в сенате решался вопрос о наказании обвиняемых в мнимом оскорблении величества, Домициан начал с заявления, что по решению сената в этом деле он поймёт, действительно ли его любят. Этого было достаточно, чтобы потребовать самой суровой кары. Обвиняемые были приговорены к наказанию по всей строгости древних законов – бичеванию и последующей казни. Домициан, вполне довольный слепым повиновением сената, но всё же опасаясь, что столь жестокая расправа вызовет ропот и негодование в народе, разыграл спектакль мнимого милосердия. Вот его собственные слова, приведённые Светонием [14]:

«Сенаторы, позвольте мне испросить у вас снисхождения, которое, конечно, будет стоить дорого вашей преданности императору. Но всё же, прошу вас, дайте обвиняемым право свободного выбора способа смерти. Таким образом, вы избавите свои глаза от печального зрелища, и все признают, что моё присутствие в сенате принесло свои плоды».

Именно эта видимость умеренности, пока её не разгадали, внушила сенаторам смелость потребовать от Домициана установления правила, по которому император не мог бы казнить члена сената единолично, на основании лишь своей военной власти. Мы видели, что Тит сам установил такой закон, и впоследствии его примеру следовали добрые правители. Уважение к сенату побуждало их отказываться от части своих прав и передавать верховную власть над своими членами в руки этого почтенного собрания. Благодаря этому сенатор крайне редко рисковал быть приговорённым к смерти, поскольку, как я уже не раз отмечал, древние римские законы предусматривали смертную казнь лишь за немногие преступления.

Но Домициан и не думал ограничивать свою власть из уважения к сенату, который он ненавидел. Хотя он прекрасно понимал, что всегда останется хозяином положения и что для него почти безразлично, казнить ли сенатора собственной волей или через решение сената, он не желал предоставлять привилегию, которая казалась ему подозрительной, и не допускал ни малейшего ущемления прав, делавших его грозным.

Всю тяжесть его деспотизма испытали на себе многие знатные сенаторы, осуждённые по самым ничтожным поводам, чьей единственной виной была зависть подозрительного тирана. Приведу несколько подробных примеров.

Флавий Сабин, его двоюродный брат, зять его родного брата и коллега по консульству, был настолько близок к трону, что не мог не возбудить жестоких подозрений Домициана. Тот особенно раздражался из-за того, что слуги Сабина носили белые туники, как у императора. Наконец, случилось несчастье: когда Домициан назначил его консулом, глашатай по чистой невнимательности провозгласил его императором вместо консула. Домициан воспользовался этим предлогом, чтобы избавиться от ненавистного родственника, которого его ревнивые подозрения рисовали ему как соперника, и приказал казнить Сабина за невинную ошибку, в которой тот даже не был виноват.

Также лишился жизни Сальвий Кокцеян, племянник императора Отона, за то, что отмечал день рождения своего дяди; Саллюстий Лукулл, наместник Британии, – за то, что позволил называть новые копья «лукулловыми»; Метий Помпозиан – за то, что его гороскоп предрекал ему императорскую власть. Это пустое поверье, не помешавшее Веспасиану осыпать Метия милостями, стало в глазах Домициана преступлением, достойным смерти. Подозрения этого низкого и трусливого человека разжигались и другими ничтожными обстоятельствами, едва ли заслуживающими упоминания. У Метия были географические карты всего мира; он любил читать составленные им выдержки из Тита Ливия, содержащие речи царей и полководцев; он дал двум своим рабам имена Магона и Ганнибала. Подобные пустяки погубили человека консульского звания. Домициан сначала сослал Метия на Корсику, а затем приказал его убить.

Элий Ламия носил знаменитое имя, а Домициан ещё и оскорбил его, отняв у него жену, как только получил власть благодаря восшествию своего отца на престол. Ламия отплатил ему насмешками. Когда Домициан однажды похвалил его прекрасный голос, тот ответил: «Увы, вам следовало бы похвалить скорее моё молчание». Когда Тит уговаривал его жениться вновь, Ламия сказал: «Что, и ты хочешь жениться?» Эти шутки глубоко засели в памяти Домициана, и, достигнув верховной власти, он казнил Ламию.

Светоний не сообщает нам, какою смертью погибли те, чей злосчастный конец я только что изложил по его словам. Однако мы знаем из других источников, что Домициан прибегал не только к мечу и пыткам, но часто пользовался и ядом. Он любил скрывать свои кровавые жестокости под разными предлогами. То он отправлял в изгнание тех, кого обрекал на смерть, чтобы их трагическая гибель вдали от Рима не привлекала внимания; то применял различные уловки, чтобы вынудить их покончить с собой, стараясь представить вынужденную необходимость как их добровольное решение.

Его месть не щадила даже простых людей, тех, кто по своему положению или возрасту менее всего мог внушать опасения. Он справедливо ненавидел мима Париса, в которого его жена, императрица, безумно влюбилась, и никто не вправе удивляться, что он приказал убить этого наглого актера прямо на улице. Но на этом он не остановился. Парис был чрезвычайно любим народом, обожествлявшим его талант, и когда некоторые осмелились возлить благовония и бросить цветы на место его убийства, Домициан отправил их вслед за тем, кого они оплакивали и чью память так безумно чтили. Его ненависть распространилась даже на юного ученика этого мима, который, к несчастью, походил на своего учителя и ловкостью в игре, и внешностью. Домициан не постыдился приказать убить этого ребенка, которому не было и четырнадцати лет и который в тот момент был болен.

Один литератор, написавший историческое сочинение, в котором употребил двусмысленные выражения, – те хитроумные обороты, что лишь наполовину высказывают то, что тем не менее прекрасно понимают, – был донесен на него. Домициан приговорил автора к смерти, а переписчиков и продавцов его книги предал мучительной казни на кресте. Матерн [15], названный Дионом софистом, также поплатился жизнью за несколько вольных высказываний против тиранов, сорвавшихся у него во время декламации.

Простолюдин, присутствовавший на гладиаторских играх, позволил себе слово, которое император счел оскорбительным. Чтобы понять его смысл, нужно знать, что гладиаторы делились на разные категории, которые, подобно цирковым партиям, вызывали симпатии и поддержку зрителей. Домициан покровительствовал тем, кого называли мирмилонами, а этот простолюдин принадлежал к числу сторонников гладиаторов, именовавшихся фракийцами. Он неосторожно сказал: «Фракиец мог бы справиться с мирмилоном, но не может противостоять власти того, кто покровительствует его противнику». За одно это слово Домициан приказал схватить неосмотрительного зрителя и немедленно бросить его на растерзание бешеным псам, прикрепив к нему табличку с надписью: «Сторонник фракийцев, изрекший нечестивые речи».

Плиний, намекая на этот случай (а возможно, и на другие подобные), раскрывает, что творилось в уме Домициана и какое извращение толкало его на такую чудовищную жестокость. «О, как он был безумен! – пишет Плиний [16]. – Как мало понимал он истинную честь, этот принцепс, который искал в амфитеатре поводов для обвинений в оскорблении величества; который считал себя униженным, если мы не выказывали почтения его гладиаторам; который видел оскорбление в их адрес как личное; который смешивал их интересы с интересами своей мнимой божественности! Он отождествлял себя с богами, а своих гладиаторов – с собой!»

Пристрастие Домициана к жестокости убедило его, что казнь весталки, заживо погребенной по древнему обычаю, станет украшением его правления. Он уже принудил трех весталок покончить с собой, но такие смерти стали